До и после ГУЛАГа: как российские политзаключенные "бодались с дубом"

11 декабря исполняется 100 лет самому известному российскому политзэку - Александру Солженицыну.

В его времена открытая борьба за права заключенных, хоть в местах лишения свободы, хоть на воле была невозможна. Как обстояло дело в другие эпохи, рассказывают историк Алла Морозова и руководитель программы "История инакомыслия" общества "Мемориал" Геннадий Кузовкин, с которыми побеседовал обозреватель Би-би-си Артем Кречетников.

Би-би-си: Когда началась борьба за права политзаключенных в России?

Алла Морозова: О явлении можно говорить, начиная с 1870-х годов.

Би-би-си: Александровские реформы, формирование гражданского общества, хождение в народ, "процесс 50-ти", "процесс 193-х" - и возникновение культуры сопротивления.

А.М.: Чему, собственно, сопротивлялись?

Осуждение по соответствующим статьям сопровождалось лишением прав состояния. Люди сразу оказывались на низшей ступени сословного общества, притом, что почти все были дворянами или интеллигентами.

Тюремное начальство всячески это подчеркивало. А революционеры считали, что их можно лишить свободы, но не чести, более того: что участие в освободительном движении поднимает их на особую высоту.

Складывается неписаный кодекс поведения политзаключенного.

Например, инструкции требовали перед начальством вставать и снимать шапку. "Политические" демонстрировать почтение и покорность угнетателям отказывались.

Не реагировать на обращение "ты", на попытку бить себя или товарищей отвечать голодовкой, не позволять ставить себя на одну доску с уголовниками.

Би-би-си: Расскажите про "александровскую конституцию" политзаключенных. Название, видимо, несло в себе иронию, поскольку конституции страна от императора Александра не дождалась?

А.М.: Ну, и возникла она на Александровском заводе недалеко от Читы.

Это были четыре принципа: "Не заводить с начальством панибратских отношений, а с соблюдением всяких наружных вежливостей постоянно давать ему чувствовать, что-де знай, свинья свое корыто; воздерживаться от необдуманных и скоропалительных протестов по пустякам; выдвигать начальству только такие требования, которые оно может выполнить; начав протест, стоять до конца".

Би-би-си: Как "политики" строили отношения с уголовными?

А.М.: Старались по возможности держаться своим мирком, не копировать поведение уголовников, не употребляли жаргон, не играли в карты.

Одно из главных требований всегда было содержать политических отдельно от уголовных, а начальство использовало смешивание в качестве наказания.

Романтизации преступников, представления о них как классово близких не было. Однако при вынужденном сосуществовании политзаключенные старались, чтобы оно было мирным.

Особенно это касалось женских тюрем. Известны случаи, когда политические обучали детей каторжанок, осужденных по уголовным статьям - матери-то были малограмотными.

В то же время в 1880-х годах одна революционерка бежала с каторги с уголовниками. Всех поймали, вернули. Так среди политических дебатировался вопрос, не уронила ли та себя. Потом, правда, решили, что ничего особо страшного она не сделала.

Би-би-си: Отношение к подаче прошений о помиловании было негативным?

А.М.: Подача прошения влекла за собой исключение человека из круга товарищей. Для таких существовало специальное слово "подаванец".

В 1920-х годах, когда дореволюционные сидельцы снова оказались за решеткой, это отношение стало еще более жестким, и "подаванцы" превратились в "продаванцев".

Би-би-си: Были еще политстаросты, исчезнувшие после революции.

А.М.: В 1921 году Ленин заявил: "Меньшевиков и эсеров мы будем бережно держать в тюрьме". Для бывших товарищей по борьбе с царизмом создали шесть политизоляторов.

Режим в них постепенно ужесточался, пока в 1935 году их не ликвидировали, преобразовав в тюрьмы НКВД. На февральско-мартовском 1937 года пленуме ЦК ВКП(б) Николай Ежов рассказал о режиме в этих, по его словам, "принудительных домах отдыха", развеселив аудиторию.

Но в 1920-х годах политстаросты существовали.

Это лицо, которое общалось с администрацией от имени всех политзаключенных. Он ведал и бытовыми вещами - распределением посылок, дежурствами по уборке, артельной взаимопомощью.

Би-би-си: Вы говорили о правилах: не реагировать на обращение "ты", не вставать и не снимать шапку. А что происходило дальше? Вряд ли администрация смотрела сквозь пальцы на демонстративное неподчинение.

А.М.: Могли последовать заключение в карцер или перевод в одиночную камеру, что вызывало уже коллективные протесты. С другой стороны, порядки в каждой тюрьме очень зависели от личности начальника. Кто-то понимал, что всем будет спокойнее, если на какие-то не самые важные вещи закрыть глаза. Сильно влияла и общая атмосфера: что нынче на дворе, "оттепель" или откат?

Многие заключенные нашли компромисс в том, чтобы накануне регулярного обхода камер или при звуке шагов и звяканья ключей в коридоре вставать заранее. Соблюсти букву инструкции без раболепия, которое требовалось ее духом.

Когда этап приближался к воротам тюрьмы, и заключенные знали, что сейчас их встретит кто-нибудь из местного начальства, они снимали шапки заранее даже в мороз.

Советский диссидент Андрей Амальрик писал, что политзаключенные 1960-х, 1970-х годов применяли тот же прием со вставанием, причем не знали обычая своих предтеч, а самостоятельно додумались.

Би-би-си: Самым вопиющим попранием достоинства заключенных являлись телесные наказания. Два случая имели громадный общественный резонанс: сечение Боголюбова по приказу петербургского градоначальника Трепова, повлекшее выстрел Веры Засулич, и Карийская трагедия 1889 года. Если первая история достаточно хорошо известна, то о событиях на Карийской каторге надо сказать несколько слов.

А.М.: Началось с того, что политзаключенная Елизавета Ковальская не встала перед инспектирующим тюрьму приамурским генерал-губернатором Корфом.

Начальник тюрьмы Масюков, взбешенный тем, что Ковальская "опозорила" его перед высоким начальством, за не столь значительный проступок перевел ее в одиночную камеру.

Несколько голодовок с требованием вернуть Ковальскую результата не дали. Тогда заключенная Надежда Сигида дала Масюкову пощечину. Смысл состоял в том, что офицер с битой физиономией не мог продолжать службу.

Сигиду наказали ста ударами розог.

После этого она и еще 19 человек предприняли попытку самоубийства, приняв большую дозу лекарства, содержавшего опий. Поскольку препарат оказался просроченным, умерли четыре женщины, в том числе Сигида, и двое мужчин.

После всероссийского и международного скандала правительство запретило телесные наказания заключенных-женщин и закрыло политическое отделение Карийской тюрьмы.

Би-би-си: Еще одно трагическое столкновение случилось в том же году в Якутске.

А.М.: Там собрались 33 ссыльных, чтобы с началом весны следовать в назначенные им деревни и стойбища.

Накануне их отправки прежний губернатор уехал. Исполняющим обязанности был назначен его заместитель Павел Осташкин, отличавшийся карьеризмом и не скрывавший ненависти к ссыльным. Он сильно ужесточил порядок переезда.

Последней каплей стал приказ Осташкина закрыть библиотеку, которую ссыльные создали для себя в доме, снятом у местного жителя. В ответ они объявили забастовку, отказались ехать и собрались в этом самом доме.

Полицейский чиновник с солдатами попытался силой вывести их оттуда. Возникла свалка.

Поскольку в Российской империи существовала неограниченная оружейная свобода, до 1906 года стволы не требовалось даже регистрировать, у ссыльных оказалось несколько револьверов.

Кто выстрелил первым, сказать трудно. Возможно, один из ссыльных, когда солдат грубо потащил беременную Софью Гуревич.

Прибывшее подкрепление открыло ураганный огонь. Пятеро ссыльных были застрелены, Софью Гуревич смертельно ранили штыком.

Александр III наложил на докладной резолюцию: "Необходимо примерно наказать".

Военный суд приговорил трех человек к повешению, остальных отправили на каторгу.

Власти вернули прежние правила перевозки ссыльных, зато Павел Осташкин пошел на повышение.

Би-би-си: Марк Твен после Якутской трагедии сказал: "Если нынешнее российское правительство можно свергнуть только при помощи динамита, то, слава богу, что на свете есть динамит!".

А.М.: Среди приговоренных к каторге по этому делу был будущий основатель партии эсеров Михаил Гоц.

Би-би-си: При советской власти именно эсеры с их огромным дореволюционным опытом такого рода продолжили борьбу за права политзаключенных?

А.М.: И меньшевики, и анархисты. Те же люди перекочевали со своими традициями в те же тюрьмы. Первое время их не расстреливали при любой попытке сопротивления, старались не доводить до смерти при голодовках, они могли добиться того, что им позволяли общаться друг с другом в пределах изолятора.

При этом, по воспоминаниям сидельцев, условия содержания стали гораздо хуже, чем в дореволюционное время, в том числе из-за общей разрухи в стране. Вопросы улучшения материального положения, особенно питания и прогулок, заняли среди требований более значительное место.

Заключенные подчеркивали, что озабочены не комфортом, а сохранением сил для будущей борьбы на воле. Прибегая к разрушительным для здоровья голодовкам, они не видели здесь противоречия. Абсолютизировать бытовые требования нельзя, главным смыслом всего оставалась борьба.

В моральном отношении положение бывших революционеров стало сложнее. Раньше было просто: есть мы, борцы за свободу, и есть реакционный режим. Теперь власть провозглашала, что строит светлое будущее для народа. Нужно было как-то объяснять себе и другим, отчего ты не с ней.

Би-би-си: По словам Солженицына, оказавшиеся в 1930-х годах в заключении коммунисты верили, что все кругом настоящие враги, он один здесь по ошибке, и даже оправдывали стукачество: надо же помогать родной власти!

А.М. Старые социалисты могли в чем-то сомневаться, но до такого не доходили. И, столкнувшись с этой новой генерацией политзаключенных, общего языка с ней не нашли.

Би-би-си: Священники и социалисты в местах заключения тоже не очень пересекались?

А.М.: Верующие проявляли несгибаемую стойкость в пассивном сопротивлении, как, например, группа сектантов на Соловках, отказавшихся, несмотря на побои и взыскания, назвать свои имена по религиозным соображениям. Но они не добивались прав или смягчения режима, поскольку считали, что испытания - от Бога, и уподобляли себя раннехристианским мученикам.

Би-би-си: В каких формах велась борьба заключенных в 1920-е годы?

А.М.: Отправляли требования во ВЦИК и письма на волю. Устраивали обструкции - это когда вся тюрьма принималась кричать и выть, чтобы в городе было слышно. В исключительных случаях шли на самоубийство, обычно в знак протеста против несправедливых и чрезмерно тяжких, по их мнению, приговоров. А самым массовым средством были голодовки, индивидуальные и групповые.

Би-би-си: Удавалось чего-нибудь добиться?

А.М.: Эсеры, осужденные на процессе 1922 года, в 1925 году объявили голодовку с требованием освободить их товарищей Тимофеева и Ракова, вновь арестованных в ссылке после отбытия тюремного срока, и вернуть в Москву тех, кого чекисты развезли по губернским тюрьмам.

Арестованные в 1922 году члены Союза социал-демократической рабочей молодежи (меньшевики) требовали ежедневной часовой прогулки, получения книг и газет с воли, совместного содержания всех арестованных по этому делу, свиданий с родными. В обоих случаях требования были выполнены.

Член ЦК эсеров Флориан Федорович ("Федорович" - это не отчество, а фамилия, с ударением на третьем слоге) в 1920 году возглавлял Иркутский политцентр, арестовавший Колчака, а в 1922-м был подсудимым на процессе эсеров. Когда надзиратели пришли его брать, чтобы отправить в Сибирь и судить там, он принялся отбиваться табуреткой и остался в Москве.

Би-би-си: Не та еще была советская власть.

А.М.: Протесты имеют смысл, когда информация выходит наружу, а общество, хотя бы частично, сочувствует. В 1930-х годах государство добилось полной вседозволенности.

Последние попытки объявить голодовку предприняли в конце 1936 года троцкисты в Воркуте и на Колыме, а в 1937-м - эсеры Александр Федодеев и Всеволод Шестаков. Воркутинцы требовали отделить их от уголовников, колымчане - "установления политрежима и объединения с товарищами", Федодеев - свиданий с родными, Шестаков - прекращения пыток на допросах. Всех расстреляли.

Последних остававшихся в живых мужчин-эсеров уничтожили в 1942 году.

Би-би-си: Солженицын называл послевоенные Особлаги единственными островками свободы слова в СССР. Как объяснить сей парадокс?

Геннадий Кузовкин: После войны политических отделили от уголовников, а главное, изменился их состав. Вместо крестьян, быстро "доходивших" интеллигентов и идейных коммунистов в лагеря пошли бывшие военнопленные, власовцы, прибалтийские и украинские националисты - люди закаленные, решительные, сознательные противники режима.

Они начали организовываться, стукачей выявлять и уничтожать. Доносить сделалось опасно. Администрация решила, что раз эти люди с их 25-летними сроками фактически пожизненно изолированы от общества, то пусть болтают, лишь бы норму выработки выполняли.

Би-би-си: Иван Денисович в рассказе Солженицына дивился: прежде шепнешь, что на воле спичек нет - тебе новую "десятку" клепают, а теперь ори с верхних нар, что хочешь - оперы рукой махнули.

Г.К.: Нельзя не вспомнить восстания в Особлагах 1953-1954 годов, прежде всего Кенгирское.

Би-би-си: При Сталине не восставали?

Г.К.: Запахло оттепелью.

Би-би-си: На какое время пришелся ее пик?

Г.К.: По ослаблению идеологического пресса и по количеству осужденных это 1956-1961 годы, от доклада Хрущева XX съезду до выноса Сталина из мавзолея. Хотя и тогда были попятные движения, вызванные, в частности, "венгерским синдромом".

Би-би-си: Диссидентство 1960-х годов стало реакцией на сворачивание разоблачения культа личности?

Г.К.: Безусловно. Нашлись люди, которые не могли смириться с ползучей ресталинизацией. Лишь примерно с 1968 года появляется дополнительная повестка дня.

Би-би-си: При Сталине полагалось считать, что враги кругом, и чем дальше, тем их будет больше. Затем утвердилась иная установка: морально-политическое единство общества уже достигнуто. Существование в стране осужденных за взгляды начали скрывать. До революции борьба велась в основном вокруг чести и достоинства, в 1920-х годах - режима в местах лишения свободы, а в 1960-е, 1970-е годы - гласности?

Г.К.: Да, главной задачей был прорыв завесы молчания. Организатор первой публичной демонстрации в поддержку политзаключенных, состоявшейся в День советской конституции 5 декабря 1965 года на Пушкинской площади, сын Сергея Есенина Александр Есенин-Вольпин, говорил: "Не дать им действовать втихомолку".

Еще две важнейшие вехи: появление в 1967 году книги Анатолия Марченко "Мои показания" о порядках в политических лагерях и, главное, о том, что они не исчезли, и "Хроника текущих событий".

"Хроника" (всего 63 выпуска) выходила усилиями многих людей с апреля 1968-го по ноябрь 1983 года, рассказывая о положении в лагерях, тюрьмах и психбольницах.

С 1968 года эта информация попадает в общественный оборот через западные радиостанции и самиздат.

Надо сказать, что публичности диссидентства поспособствовали сами власти, сделав открытым процесс писателей Александра Синявского и Юлия Даниэля в конце 1965-го - начале 1966 года, и, главное, широко осветив его в "Известиях" и "Литературной газете". Зачем, не вполне ясно.

Би-би-си: Возможно, хотели показать, что хрущевский либерализм закончился?

Г.К.: Результат вышел обратный. Газетные статьи, стиль и слог которых напоминал сталинское время, вызвали сильное отторжение у интеллигенции. Хотя в зал пускали проверенную публику, получавшую пропуска в Союзе писателей, нашлись люди, записавшие и обнародовавшие все, что там происходило.

Как заметил Илья Эренбург, впервые после процесса эсеров в 1922 году подсудимые на политическом процессе не каялись и не оправдывались.

Би-би-си: Еще раньше был открытый суд над Иосифом Бродским в Ленинграде.

Г.К.: Процесс Бродского тоже имел большой резонанс, но хотя бы формально не являлся политическим. Бродского обвиняли в тунеядстве, а Синявского и Даниэля в публикации своих книг на Западе без разрешения властей.

62 деятеля культуры подписали обращение в защиту подсудимых. В русском языке возникло слово "подписанты".

Журналист Александр Гинзбург составил и распространил "Белую книгу" о процессе. За это посадили его самого. Начались выступления в защиту Гинзбурга. И завертелось.

Би-би-си: Нельзя не упомянуть о самиздате.

Г.К.: Примерно через месяц после падения Хрущева комсомольский лидер Сергей Павлов направил в ЦК докладную записку о "циркуляции идейно нежелательных текстов". Самиздат впервые был признан общественным феноменом.

Тогда речь в основном шла о распространении неизданных стихов. Правозащитная роль самиздата началась с отчета о суде над Бродским, который подготовила журналист Фрида Вигдорова.

Би-би-си: Советские правозащитники гораздо больше, чем их дореволюционные предшественники, апеллировали к внешнему миру.

Г.К.: Борцы с царизмом являлись социалистами. Странно было бы им искать поддержки у буржуазных демократий. А советские диссиденты были в основном либералами.

Начало положили Павел Литвинов и Лариса Богораз обращением "К мировой общественности" по поводу суда над Александром Гинзбургом и Юрием Галансковым, которое впервые прозвучало в эфире Би-би-си 12 января 1968 года.

Би-би-си: Назовите конкретные примеры акций протеста в советских лагерях и тюрьмах.

Г.К.: Скажем, в 1970 году администрация ИТК в Мордовии потребовала от осужденных ходить в столовую только строем. Двое - Владимир Гринь и Анатолий Шевчук - отказались подчиниться. Их за это лишили посылок. 20 человек объявили голодовку. Посылки вернули, хождение строем не отменили.

С 1974 года голодовки и забастовки проводились каждый год 30 октября, в День политзаключенного в СССР, который придумали познакомившиеся в лагерной больнице в той же Мордовии диссидент Кронид Любарский и участник так называемого "ленинградского самолетного дела" 1970 года Анатолий Мурженко. Главным требованием было официально признать, что в СССР есть политзаключенные.

Би-би-си: Почему именно 30 октября?

Г.К.: В этот день Андрей Дмитриевич Сахаров провел в Москве пресс-конференцию, на которой рассказал западным журналистам о решении ежегодно отмечать День политзаключенного. Никакой другой причины нет.

Любарский и Мурженко сначала хотели назвать его Днем советского политзаключенного, но потом подумали, что борцы за независимость Прибалтики и свободный выезд евреев в Израиль "советскими" себя, пожалуй, не признают.

И, конечно, трагический финальный аккорд советского диссидентства - 117-дневная голодовка Анатолия Марченко в Чистопольской тюрьме осенью 1986 года, уже при Горбачеве.

Анатолий Тихонович был уникальной личностью - в отличие от большинства диссидентов, рабочий, не имел репрессированных родственников и вообще, как говорилось, счетов с советской властью. Следователи - а его арестовывали и судили шесть раз - постоянно спрашивали: "Чего тебе надо? Куда ты лезешь?".

С дореволюционных времен неписаный кодекс предписывал, голодая, предъявлять только выполнимые требования. Марченко добивался освобождения всех политзаключенных СССР. "Невозможное" требование воплотилось в реальность спустя несколько месяцев после его смерти.